Стоит пояснить, что мне недавно исполнилось 15 лет, и я всё никак не мог определиться, кем хочу стать: биологом или геологом, как отец. В теории нравилось и то и другое. А вот желаемой практики, увы, было ничтожно мало. Кроме летних лагерей и деревни, никуда особо и не ездил.
Добирались мы до Перми поездом. Затем автобусом до Красновишерска, где закупились продуктами и бензином в канистрах – для обмена с местными, как пояснил отец. А после ехали целый день на попутной машине уже около 160 км по жуткой дороге до слияния рек Велс и Вишера. А дальше до посёлка нас на лодке перевезли местные в обмен на бензин.
Ух, какая же потрясающая красота была вокруг!
Перед посёлком виднелись живописные Велсовские скалы. Первая называлась Чурок, нижняя – Воробей. Все это рассказал мне отец, пока я заворожённо смотрел на широкую долину впереди, где издали были видны крыши домов на лугах.
Остановились ночевать мы у старожила села Афанасия Никитича. Его маленькая изба располагалась у самой реки. Старику давно перевалило за 80. Жил он один, с виду крепкий и в здравом уме; занимался плетением и продажей туесков из бересты, ещё собирал грибы и ягоды.
А раньше Афанасий знаменитым медвежатником был. Много он нам за плотным ужином о своей жизни и о посёлке рассказывал. И о первых крупных алмазах, которые геологи здесь нашли, и про чугуноплавильный завод, и про чудной обычай перед охотой пролезать с ружьем у бабы промеж ног, чтобы фартило. Я тут не выдержал и фыркнул. А старик крякнул: «То было – сам помню. Как встанет баба в воротах, так и ползли охотники с лыжами, кто с ружьем».
Много чего он ещё рассказывал и о суевериях всяких. Видимо, отцовская водка ему хорошо язык развязала. Так и захрапел за столом, а мы на полатях у печи переночевали.
Ранним утром было холодно, и туман стоял необычный: густой, плотный, ничего не видно. «Такой туман не к добру», - предупредил нас Афанасий, добавив: мол, может, не стоит сегодня на рыбалку выходить. Отец от его слов отмахнулся.
Позавтракали – и немного посветлело. Пока я одевался в термоодежду, отец заправил мотор. Затем положил в лодку все необходимое, и мы поплыли.
Отец считал, что первая рыбалка на реке Вишере – это разведка боем.
Мы максимально поднялись вверх по течению. Отец указывал мне на перспективные точки ловли, показывал, в каких местах стоит рыба. Но что-то его беспокоило. Я по глазам видел. Недолго думая, спросил об этом. И получил ответ, что туман не сходит долго и примеченный ранее хороший участок для лагеря он никак найти не может.
Рыба, как назло, клевала плохо. Попадалась одна мелочь на сухие мушки.
Зато отец рискнул, и направились ещё дальше. Лодка отлично справлялась с перекатами и мелкими участками реки. Казалось, что мы летим, а не плывём.
Вскоре туман рассеялся. И обнаружился хороший, пусть незнакомый отцу участок для лагеря. Широкая поляна с покосившимся старым охотничьим домиком у леса. Причалили. Поставили палатку, разместили внутри самонадувающийся коврик. Домик-то оказался непригодным для жилья: крыша местами просела, и дверь рассохлась так сильно, что не закрывалась до конца.
Отец собирался побаловать меня ухой. Сказал, что, по всем известным признакам, рыба здесь должна водиться. Поэтому мы снова сели в лодку, решив, что до темноты успеем порыбачить вблизи лагеря.
Так и вышло. Хариус радовал поклевками, но лодку близко не подпускал. Оттого нам приходилось очень сильно стараться, чтоб забросить мушку на большое расстояние.
Вскоре вернулись в лагерь. Развели костёр, а отец начал готовить уху. Я помогал ему чистить рыбу и овощи, опробовав в деле подаренный им походный нож.
Начинало темнеть. Холодало. Уха была вкусной и сытной. Мы сидели на раскладных стульях у костра и говорили обо всём на свете. И у меня возникло такое чувство, что отец никуда от нас с мамой не уезжал, а мы с ним самые лучшие друзья.
Я проснулся резко, как от толчка. Костёр почти потух. Вокруг темнота. Отец тихонько похрапывал.
Я встал, осмотрелся и не увидел ничего подозрительного. Но внутри росла необъяснимая тревога, приподнимая волоски на макушке. Чудилось, за мной кто-то наблюдает из темноты, а точнее – из-за деревьев.
Вдруг, заставив меня вздрогнуть, где-то рядом раздался пронзительный крик ночной птицы.
Я подбросил дров в костёр, и тут внезапно из темноты, совершенно бесшумно появился незваный гость. Он молча стал возле костра и, словно зачарованный, смотрел на языки пламени, не обращая внимания на меня и на спящего отца.
Я смотрел на незваного гостя во все глаза, ибо это был очень странный человек: высокий, неопределённого возраста, бородатый, кряжистый; с густыми, лохматыми волосами. Казалось, его лицо будто бы вырезано из дерева – грубые черты, глубокие морщины. А вот глаза у него блестели в темноте, как у хищного зверя. Взгляд был неприятный, колючий, вызывающий мурашки по коже.
Сам не знаю почему, но я не посмел как разбудить отца, так и заговорить с незнакомцем. Я просто стоял и наблюдал за ним, ожидая каких-то действий.
Пауза между нами, застывшая в тишине, сильно трепала нервы. И вот, наконец, он перевёл взгляд от костра на меня. Пристальный взгляд незнакомца холодил кровь, он ощущался физическим касанием.
Ноги вдруг сделались ватными, и я всё никак не мог сглотнуть вязкий комок в горле.
– Беги отсюда, иначе погибнешь! - глухим, хриплым голосом произнёс незнакомец.
Затем ушёл, а именно – словно растворился в ночи.
Я инстинктивно поверил ему безоговорочно. И быстро разбудил отца. Затем запинающимся от волнения голосом рассказал ему, как всё было, настаивая, что нам надо срочно уходить.
Я видел по его лицу, что он хотел бы перевести мой рассказ в шутку, списав на дурной сон. Поэтому продолжал настаивать. И он таки уступил, согласившись, видя, что меня всего колотит.
Стоило нам отойти от палатки к лодке, как поднялся сильный, сбивающий с ног ветер и начался ливень с градом. Небо озарилось яркими вспышками молний, а одна из них ударила прямо в палатку. А следующая попала в костёр, где мы недавно сидели.
- Бежим! - сквозь шум разбушевавшейся стихии прокричал отец и потащил меня в обход нашего лагеря – к охотничьему домику.
Что творилось в ту жуткую ночь, едва можно передать словами. Град сыпался с неба крупный, как куриное яйцо, адски грохоча по просевшей крыше нашего укрытия.
Вода текла на пол; через выбитое окошко влетал град, раскалываясь на куски.
Молнии сверкали так ярко, что слепили глаза. Мы с отцом стояли в углу домика, прижавшись друг к другу, дрожа от холода, и молчали. Но я видел, как шевелятся его губы, и думаю, что тогда отец молился. И, честно сказать, я тоже молился вместе с ним. Своими словами просил Бога сохранить нас живыми.
…Казалось, утро не приходило целую вечность, а бушующая стихия никогда не отступит. Но, наконец, всё стихло.
Мы вышли из домика и обнаружили, что из наших вещей ничего не осталось. Все сгорело или расплавилось до непригодности. И даже лодка исчезла. Ладно хоть, позднее удочку и снасти мы чудесным образом нашли у самой воды, вообще не понимая, как они там оказались.
Как хорошо, что у отца всегда с собой в кармане имеются запакованные от сырости спички! И вообще, он оптимист, умеющий, при случае подбодрить словом.
Так что костёр мы развели и согрелись. Затем наловили и нажарили рыбы. Поели. Стало легче.
Затем мы обсуждали, что делать дальше. Планировали строить плот, потому что лес за домиком был отцу незнаком. И идти туда спешить не стоило. Ещё рассчитывали на возможность увидеть проплывающих мимо рыбаков, ведь сейчас был самый сезон.
Зато хоть с удочкой голод нам не грозил.
Афанасий Никитич самолично организовал поиски, когда мы не приплыли через оговоренные ранее трое суток. Он местных мужиков сразу на уши поставил. И покою никому не давал, пока не нашли. Нарочно заставил искать в дальних местах, куда нас и занесло.
Очень волновался за нас, потому что тогда его совета не послушали и рыбачить уплыли. А ему сильно не по себе потом было.
И кто бы мог подумать, что так всё обернётся…
Вот и не верь теперь в приметы местных старожилов.
А ещё Афанасий Никитич, как только мой рассказ услышал, сразу сказал, что это Леший меня о непогоде предупредил.
